Николай Наседкин

Энциклопедия «ДОСТОЕВСКИЙ»



ЭНЦИКЛОПЕДИЯ

НАЧАЛО

Р

Раздел II

ПЕРСОНАЖИ

РАДОМСКИЙ Евгений Павлович («Идиот»), флигель-адъютант, дальний родственник князя Щ., который и ввёл его в дом Епанчиных. «Это был некто Евгений Павлович Р., человек ещё молодой, лет двадцати восьми, флигель-адъютант, писанный красавец собой, “знатного рода”, человек остроумный, блестящий, “новый”, “чрезмерного образования” и — какого-то уж слишком неслыханного богатства. Насчёт этого последнего пункта генерал был всегда осторожен. Он сделал справки: “действительно что-то такое оказывается — хотя, впрочем, надо ещё проверить”. Этот молодой и с “будущностью” флигель-адъютант был сильно возвышен отзывом старухи Белоконской из Москвы. Одна только слава за ним была несколько щекотливая: несколько связей, и, как уверяли, “побед” над какими-то несчастными сердцами. Увидев Аглаю, он стал необыкновенно усидчив в доме Епанчиных…»

Радомский (который поначалу назван-зашифрован одной буквой) вскоре выйдет в отставку, затем покончит с собой его дядя, Капитон Алексеевич Радомский («Старичок, почтенный, семидесяти лет, эпикуреец…»), растративший казённую сумму, возникнут осложнения с получением наследства… Но самая главная «неприятность», которая случится с Евгением Павловичем — неудачное сватовство к Аглае Епанчиной. В финале романа Радомский, «выехавший за границу, намеревающийся очень долго прожить в Европе и откровенно называющий себя “совершенно лишним человеком в России…” — довольно часто, по крайней мере, в несколько месяцев раз, посещает своего больного друга у Шнейдера», то есть — князя Мышкина. Но самое любопытное, что он пишет письма в Россию двум людям — Коле Иволгину и… Вере Лебедевой. «Кроме самого почтительного изъявления преданности, в письмах этих начинают иногда появляться (и всё чаще и чаще) некоторые откровенные изложения взглядов, понятий, чувств, — одним словом, начинает проявляться нечто похожее на чувства дружеские и близкие…» повествователь признаётся: «Мы никак не могли узнать в точности, каким образом могли завязаться подобные отношения; завязались они, конечно, по поводу всё той же истории с князем, когда Вера Лебедева была поражена горестью до того, что даже заболела; но при каких подробностях произошло знакомство и дружество, нам неизвестно…» Однако ж, можно догадаться, «знакомство и дружество» этих двух людей завязалось надолго.

Возможно, в образе Радомского отразились отдельные черты А. И. Косича.


РАЗУМИХИН Дмитрий Прокофьич («Преступление и наказание»), бывший студент; товарищ Родиона Раскольникова, в финале — муж Авдотьи Романовны Раскольниковой, дальний родственник Порфирия Петровича. Раскольников вдруг вспомнил о нём накануне преступления, пытаясь найти выход из жизненного тупика: «Разумихин был один из его прежних товарищей по университету. Замечательно, что Раскольников, быв в университете, почти не имел товарищей, всех чуждался, ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело. <…> С Разумихиным же он почему-то сошёлся, то есть не то что сошёлся, а был с ним сообщительнее, откровеннее. Впрочем, с Разумихиным невозможно было и быть в других отношениях. Это был необыкновенно весёлый и сообщительный парень, добрый до простоты. Впрочем, под этою простотой таилась и глубина, и достоинство. Лучшие из его товарищей понимали это, все любили его. Был он очень неглуп, хотя и действительно иногда простоват. Наружность его была выразительная — высокий, худой, всегда худо выбрит, черноволосый. Иногда он буянил и слыл за силача. Однажды ночью, в компании, он одним ударом ссадил одного блюстителя вершков двенадцати росту. Пить он мог до бесконечности, но мог и совсем не пить; иногда проказил даже непозволительно, но мог и совсем не проказить. Разумихин был ещё тем замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие дурные обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и решительно сам, один, содержал себя, добывая кой-какими работами деньги. Он знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется заработком. Однажды он целую зиму совсем не топил своей комнаты и утверждал, что это даже приятнее, потому что в холоде лучше спится. В настоящее время он тоже принуждён был выйти из университета, но ненадолго, и из всех сил спешил поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать. Раскольников не был у него уже месяца четыре, а Разумихин и не знал даже его квартиры. Раз как-то, месяца два тому назад, они было встретились на улице, но Раскольников отвернулся и даже перешёл на другую сторону, чтобы тот его не заметил. А Разумихин хоть и заметил, но прошёл мимо, не желая тревожить приятеля <…> Он поднялся к Разумихину в пятый этаж. <…> Разумихин сидел у себя в истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный, небритый и неумытый…»

Разумихин с этого момента практически будет находится всё время возле Раскольникова: предложит ему часть своей работы, потом, уже после странной и внезапной болезни Родиона, товарищ его притащит к нему доктора Зосимова, близко познакомится-сойдётся с его квартирной хозяйкой Прасковьей Павловной и её служанкой Настасьей, будет ухаживать за ним и даже кормить с ложечки, познакомит затем его по его же просьбе с приставом следственных дел Порфирием Петровичем, станет совершенно незаменимым человеком для матери Раскольникова Пульхерии Александровны и его сестры Авдотьи Романовны и, в конце концов, — его родственником. Как раз в любви к Дуне характер Разумихина и раскрылся во всей своей полноте. Интересны по этому поводу пометы-рассуждения самого Достоевского в подготовительных материалах к роману: «Разумихин очень сильная натура и, как часто случается с сильными натурами, весь подчиняется Авд<отье> Ром<ановне>. (NB. Ещё и та черта, которая часто встречается у людей, хоть и благороднейших и великодушных, но грубых буянов, много грязного видевших бамбошеров — что, например, он сам себя как-то принижает перед женщиной, особенно если эта женщина изящна, горда и красавица.)

Разумихин сначала стал рабом Дуни (расторопный молодой человек, как называла его мать); принизился перед нею. Одна мысль, что она может быть его женою, казалась ему сначала чудовищною, а между тем он был влюблён беспредельно с 1-го вечера, как её увидал. Когда она допустила возможность того, что она может быть его женой, он чуть с ума не сошёл (сцена). Он хоть и любит её ужасно, хоть по натуре самоволен и смел до нелепости, но перед ней, несмотря даже на то, что он жених, он всегда дрожал, боялся её <…>. Он не смел с ней говорить…» В окончательном тексте по поводу вспыхнувшей в середце Разумихина любви к Дуне Раскольниковой сказано ещё определённее: «Понятно, что горячий, откровенный, простоватый, честный, сильный как богатырь и пьяный Разумихин, никогда не видавший ничего подобного, с первого взгляда потерял голову…»

В «Эпилоге» сообщается: «Пять месяцев спустя после явки преступника с повинною последовал его приговор. Разумихин виделся с ним в тюрьме, когда только это было возможно. Соня тоже. Наконец последовала и разлука; Дуня поклялась брату, что эта разлука не навеки; Разумихин тоже. В молодой и горячей голове Разумихина твёрдо укрепился проект положить в будущие три-четыре года, по возможности, хоть начало будущего состояния, скопить хоть немного денег и переехать в Сибирь, где почва богата во всех отношениях, а работников, людей и капиталов мало; там поселиться в том самом городе, где будет Родя, и... всем вместе начать новую жизнь. <…> Два месяца спустя Дунечка вышла замуж за Разумихина. Свадьба была грустная и тихая. Из приглашенных был, впрочем, Порфирий Петрович и Зосимов. Во всё последнее время Разумихин имел вид твёрдо решившегося человека. Дуня верила слепо, что он выполнит все свои намерения, да и не могла не верить: в этом человеке виднелась железная воля. Между прочим, он стал опять слушать университетские лекции, чтобы кончить курс. У них обоих составлялись поминутные планы будущего; оба твёрдо рассчитывали чрез пять лет наверное переселиться в Сибирь…»

Фамилия данного персонажа явно «говорящая». В одном месте сам он утверждает, будто настоящая его фамилия — «Вразумихин». Лужин, ошибаясь, называет его «Рассудкиным». В черновых материалах Достоевский в одном месте вместо «Разумихин» написал «Рахметов», и эта описка не является случайной: Разумихин и принадлежит к кругу демократической молодёжи, и должен был по авторскому замыслу явиться тем спасительным героем, каким в «Что делать?» выступал Рахметов, и своей огромной физической силой вкупе со способностью терпеть любые лишения герой Достоевского напоминает героя романа Н. Г. Чернышевского.


РАКИТИН Михаил Осипович («Братья Карамазовы»), «семинарист», «социалист», «журналист», «поэт»; «друг» (всё в кавычках) Алексея Карамазова. Он появляется на первых же страницах романа, в сцене встречи в монастыре Карамазовых с Зосимой: «Кроме того ожидал, стоя в уголку (и всё время потом оставался стоя), — молодой паренёк, лет двадцати двух на вид, в статском сюртуке, семинарист и будущий богослов, покровительствуемый почему-то монастырём и братиею. Он был довольно высокого роста, со свежим лицом, с широкими скулами, с умными и внимательными узенькими карими глазами. В лице выражалась совершенная почтительность, но приличная, без видимого заискивания. Вошедших гостей он даже и не приветствовал поклоном, как лицо им не равное, а напротив подведомственное и зависимое…» Чуть далее он становится даже заглавным героем 7-й главы книги второй — «Семинарист-карьерист», и здесь Повествователем дана этому персонажу краткая, но уничижительная характеристика: «Сердце он имел весьма беспокойное и завистливое. Значительные свои способности он совершенно в себе сознавал, но нервно преувеличивал их в своём самомнении. Он знал наверно, что будет в своем роде деятелем, но Алёшу, который был к нему очень привязан, мучило то, что его друг Ракитин бесчестен и решительно не сознает того сам, напротив, зная про себя, что он не украдёт денег со стола, окончательно считал себя человеком высшей честности. Тут уже не только Алёша, но и никто бы не мог ничего сделать…» В этом образе получил развитие тип, намеченный в Келлере («Идиот»). Ракитин — своеобразный Голиаф по сравнению с Келлером: во-первых, он имеет какой никакой ум и талант, что может позволить ему достигнуть соответствующих и немалых высот в журналистике, то есть сделаться «властителем дум» немалого количества читателей; во-вторых, основные его усилия направлены не столько на добычу денег с помощью пера (хотя и это, как говорится, имеет место), сколько на делание карьеры, то есть, опять же, на достижение высот и власти; и, в-третьих, он сильнее Келлера убеждён, что цель оправдывает любые средства и более последовательно пользуется этим золотым правилом иезуитов. Иван Фёдорович Карамазов сразу раскусил Ракитина, и тот, пересказывая Алёше эту характеристику, в общем-то, не оспаривает её: «... непременно уеду в Петербург и примкну к толстому журналу, непременно к отделению критики, буду писать лет десяток, и, в конце концов, переведу журнал на себя. Затем буду опять его издавать и непременно в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим оттенком <…>, но, держа ухо востро, то есть, в сущности, держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам…»

Правда, Ракитин, несмотря на безмерную наглость, всё же трусоват, боится мнения «общества» и потому, когда на суде по делу Дмитрия Карамазова вдруг принародно выяснилось, что он, Ракитин, издал брошюрку «Житие в бозе почившего старца отца Зосимы» (вероятно, плагиат записок Алексея Карамазова «Из жития в бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы»), да ещё и с благочестивым посвящением преосвященному (и это «передовой молодой человек»!), то Ракитин, несмотря на всё своё нахальство, был «опешен» и начал оправдываться «почти со стыдом» Здесь это словечко «почти» очень о многом говорит. О стиле и творческом методе Ракитина даёт представление характерная фраза, которую не понимают ни Алёша, ни Дмитрий, и которая последнего потрясла как раз «глубокомысленной бессмысленностью»: «Чтоб разрешить этот вопрос, необходимо прежде всего поставить свою личность в разрез со своею действительностью…» Что интересно, Ракитин оговаривается-оправдывается точь-в-точь как Келлер: «Все <…> так теперь пишут, потому что такая уж среда…» Но и это ещё не всё. Ракитин настолько «велик», что кроме Келлера вобрал в себя ещё и капитана Лебядкина из «Бесов» со всеми его поэтическими потрохами. Дмитрий рассказывает: «Стихи тоже пишет подлец <…> “А всё-таки, говорит, лучше твоего Пушкина написал, потому что и в шутовской стишок сумел гражданскую скорбь всучить”. <…> да ведь гордился стишонками как! Самолюбие-то у них, самолюбие! “На выздоровление больной ножки моего предмета” — это он такое заглавие придумал — резвый человек!

Уж какая ж это ножка,
Ножка, вспухшая немножко!
Доктора к ней ездят, лечат,
И бинтуют, и калечат...»

Уже по этой первой строфе можно судить о «стихах» в целом и даже предположить (зная натуру Ракитина), что этот «шедевр» попросту украден у какого-нибудь скотопригоньевского Лебядкина. Довершает портрет Ракитина характерный штрих: его статья в газете «Слухи» (приводится в пересказе Повествователя) от начала и до конца написана чернилами, разведенными на откровенной лжи и передёргивании фактов, и, плюс ко всему, он способен на откровенное предательство — продаёт Алёшу Карамазова Грушеньке Светловой за двадцать пять сребреников. Как об этом сказано в романе: «... был он человек серьёзный и без выгодной для себя цели ничего не предпринимал…»

При создании образа Ракитина Достоевский пародийно переосмыслил отдельные штрихи биографии и творчества Г. Е. Благосветлова и Г. С. Елисеева; вероятно, в характере этого «семинариста-социалиста» отразились и отдельные психологические черты М. В. Родевича.


РАСКОЛЬНИКОВ Родион Романович («Преступление и наказание»), главный герой романа, бывший студент; сын Пульхерии Александровны и старший брат Авдотьи Романовны Раскольниковых. В черновых материалах автором о Раскольникове сказано-подчёркнуто: «В его образе выражается в романе мысль непомерной гордости, высокомерия и презрения к обществу. Его идея: взять во власть это общество. Деспотизм — его черта…» Но, в то же время, уже по ходу действия герой этот по отношению к отдельным людям зачастую выступает истинным благодетелем: из последних средств помогает больному товарищу-студенту, а после его смерти и отцу его, спасает двух детей из пожара, отдаёт семейству Мармеладовых все деньги, что прислала ему мать, встаёт на защиту Сони Мармеладовой, обвинённой Лужиным в воровстве…

Набросок его психологического портрета накануне преступления дан на первой же странице романа, при объяснении, почему он при выходе из своей каморки-«гроба» не хочет встретиться с квартирной хозяйкой: «Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряжённом состоянии, похожем на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой. Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его. Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься. Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него. Но останавливаться на лестнице, слушать всякий взор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал…» Чуть далее дан и первый набросок внешности: «Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными тёмными глазами, тёмно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен. <…> Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. <…> Но столько злобного презрения уже накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице…» Ещё далее будет сказано о Раскольникове студенческих времён: «Замечательно, что Раскольников, быв в университете, почти не имел товарищей, всех чуждался, ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело. Впрочем, и от него скоро все отвернулись. Ни в общих сходках, ни в разговорах, ни в забавах, ни в чём он как-то не принимал участия. Занимался он усиленно, не жалея себя, и за это его уважали, но никто не любил. Был он очень беден и как-то надменно горд и несообщителен; как будто что-то таил про себя. Иным товарищам его казалось, что он смотрит на них на всех, как на детей, свысока, как будто он всех их опередил и развитием, и знанием, и убеждениями, и что на их убеждения и интересы он смотрит как на что-то низшее…» Сошёлся он тогда более-менее только с Разумихиным.

Разумихин и даёт-рисует наиболее объективный портрет Раскольникова по просьбе его матери и сестры: «Полтора года я Родиона знаю: угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде) мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нём два противоположные характера поочерёдно сменяются. Ужасно иногда неразговорчив! Всё ему некогда, все ему мешают, а сам лежит, ничего не делает. Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает. Не дослушивает, что говорят. Никогда не интересуется тем, чем все в данную минуту интересуются. Ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на то…»

Романная же жизнь Родиона Романовича Раскольникова начинается с того, что он, молодой человек 23-х лет, который за три-четыре месяца до описываемых событий оставил учёбу в университете из-за недостатка средств и который уже месяц почти не выходил из своей комнаты-каморки от жильцов, похожей на гроб, вышел на улицу в своих ужасных лохмотьях и в нерешимости направился по июльской жаре, как он это назвал, «делать пробу своему предприятию» — на квартиру к ростовщице Алёне Ивановне. Дом её отстоял от его дома ровно в 730 шагах — уже до этого ходил-мерил. Он взобрался на 4-й этаж и позвонил в колокольчик. «Звонок брякнул слаба, и как будто бы был сделан из жести, а не из меди…» (Звонок этот — очень важная деталь в романе: потом, уже после преступления, он будет вспоминаться убийце и манить к себе.) Во время «пробы» Раскольников отдаёт за бесценок (1 руб. 15 коп.) доставшиеся ему от отца серебряные часы и обещает на днях принести новый заклад — серебряный портсигар (которого у него и не было), а сам внимательно провёл «разведку»: где хозяйка держит ключи, расположение комнат и т. п. Обнищавший студент весь во власти идеи, которую выносил в воспалённом мозгу за прошедший месяц лежания в «подполье» — убить гадкую старушонку и тем самым изменить свою жизнь-судьбу, спасти сестру Дуню, которую покупает-сватает негодяй и барышник Лужин. Вслед за пробой, ещё до убийства, Раскольников знакомится в пивной с обнищавшим чиновником-пьяницей Мармеладовым, всей его семьёй и, что особенно важно, — со старшей дочерью Соней Мармеладовой, которая стала проституткой, чтобы спасти семью от окончательной гибели. Мысль, что сестра Дуня, по существу, совершает то же самое (продаёт себя Лужину), чтобы спасти его, Родиона, стала последним толчком — Раскольников старуху-процентщицу убивает, при этом, так получилось, зарубил и сестру старухи Лизавету, ставшую невольным свидетелем. И этим заканчивается первая часть романа. А затем следуют пять частей с «Эпилогом» — наказания. Дело в том, что в «идее» Раскольникова кроме её, так сказать, материальной, практической стороны, за месяц лежания и обдумывания окончательно прибавилась-вызрела и теоретическая, философская составляющая. Как позже выяснится, Раскольников написал однажды статью под названием «О преступлении», которая за два месяца до убийства Алёны Ивановны появилась в газете «Периодическая речь», о чём сам автор и не подозревал (он отдавал совсем в другую газету), и в которой проводил мысль, что всё человечество делится на два разряда — людей обыкновенных, «тварей дрожащих», и людей необыкновенных, «Наполеонов». И такой «Наполеон», по рассуждению Раскольникова, может дать разрешение себе, своей совести, «перешагнуть через кровь» ради большой цели, то есть имеет право на преступление. Вот Родион Раскольников и поставил сам перед собою вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?» Вот, главным образом, для ответа на этот вопрос он и решился на убийство мерзкой старушонки.

Но наказание начинается даже в самый момент преступления. Все его теоретические рассуждения и надежды в момент «перешагивания черты» быть хладнокровным летят к чёрту. Он настолько потерялся после убийства (несколькими ударами обухом топора по темени) Алёны Ивановны, что даже не в состоянии оказался грабить — начал хватать рублёвые закладные серьги и колечки, хотя, как потом выяснилось, в комоде на самом виду лежали тысячи рублей наличными. Затем произошло неожиданное, нелепое и совсем уж лишнее убийство (острием топора прямо по лицу, по глазам) кроткой Лизаветы, которое разом перечеркнуло все оправдания перед собственной совестью. И — начинается с этих минут для Раскольникова кошмарная жизнь: он тут же из «сверхчеловека» попадает в разряд гонимого зверя. Разительно меняется даже его внешний портрет: «Раскольников <…> был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспалённый…» Главный «охотник» в романе — пристав следственных дел Порфирий Петрович. Именно он, изматывая психику Раскольникова разговорами, похожими на допросы, всё время провоцируя на нервный срыв намёками, подтасовыванием фактов, скрытой и даже откровенной издёвкой, вынуждает-таки его сделать явку с повинной. Впрочем, главная причина «сдачи» Раскольникова в том, что он и сам понял: ««Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!..» К слову, мысль о самоубийстве навязчиво преследует Раскольникова: «Или отказаться от жизни совсем!..»; «Да лучше удавиться!..»; «…а то лучше уж и не жить…» Этот навязчивый суицидальный мотив звучит в душе и голове Раскольникова постоянно. И многие из окружающих Родиона людей просто уверены, что его одолевает тяга к добровольной смерти. Вот простоватый Разумихин наивно и жестоко пугает Пульхерию Александровну с Дуней: «…ну как его (Раскольникова. — Н. Н.) одного теперь отпускать? Пожалуй, утопится…» Вот кроткая Соня мучается страхом за Раскольникова «при мысли, что, может быть, действительно он покончит самоубийством»… А вот уже и хитроумный инквизитор Порфирий Петрович сначала намекает в разговоре с Родионом Романовичем, мол-дескать, после убийства иного слабонервного убийцу иногда «из окна али с колокольни соскочить тянет», а потом уже и прямо, в своём отвратительном ёрническо-угодническом стиле предупреждает-советует: «На всякий случай есть у меня и ещё к вам просьбица <…> щекотливенькая она, а важная; если, то есть на всякий случай (чему я, впрочем, не верую и считаю вас вполне неспособным), если бы на случай, — ну так, на всякий случай, — пришла бы вам охота в эти сорок-пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом — ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы мне его простите), то оставьте краткую, но обстоятельную записочку…» А вот Свидригайлов (двойник Раскольникова в романе) даже вдруг (вдруг ли?) предлагает студенту-убийце: «Ну застрелитесь; что, аль не хочется?..» Уже перед собственным самоубийством Свидригайлов всё продолжает думать-размышлять о финале жизни-судьбы своего романного двойника. Передавая Соне деньги, он выносит приговор-предсказание: «У Родиона Романовича две дороги: или пуля в лоб, или по Владимирке (На каторгу. — Н. Н.)…» Практически, как и в случае со Свидригайловым, читатель, по воле автора, задолго до финала должен подозревать-догадываться, что Раскольников, может быть, кончит самоубийством. Разумихин только предположил, что товарищ его, не дай Бог, утопится, а Раскольников в это время уже стоит на мосту и всматривается в «темневшую воду канавы». Казалось бы, что в этом особенного? Но тут на его глазах бросается с моста пьяная нищенка (Афросиньюшка), её тут же вытащили-спасли, а Раскольников, наблюдая за происходящим, вдруг признаётся сам себе в суицидальных мыслях: «Нет, гадко… вода… не стоит…» А вскоре совершенно в разговоре с Дуней брат и открыто признаться в своей навязчивой идее: «— <…> видишь, сестра, я окончательно хотел решиться и много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и покончить, но... я не решился... <…> Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь не убоюсь…» Однако ж, Раскольников не был бы Раскольниковым, если бы через минуту не добавил с «безобразною усмешкою»: «— А ты не думаешь, сестра, что я просто струсил воды?..»

В одной из черновых записей к роману Достоевский наметил, что Раскольников в финале должен застрелиться. И здесь параллель со Свидригайловым проглядывает совершенно ясно: он, как и двойник его, отказавшись от позорно-«женского» способа самоубийства в грязной воде, должен был бы, скорее всего, также случайно, как и Свидригайлов, достать где-нибудь револьвер… Очень и характерен психологический штрих, который автор «подарил» герою из собственных жизненных впечатлений — когда Раскольников окончательно отказывается от самоубийства, происходящее в его душе описано-передано так: «Это ощущение могло походить на ощущение приговорённого к смертной казни, которому вдруг и неожиданно объявляют прощение…» Вполне логически обоснована перекличка предсмертных мыслей Свидригайлова и каторжных размышлений Раскольникова друг о друге. Студент-убийца, как и помещик-самоубийца, не верит в вечную жизнь, не хочет веровать и в Христа. Но стоит вспомнить сцену-эпизод чтения Соней Мармеладовой и Раскольниковым евангельской притчи о воскресении Лазаря. Даже Соня удивилась, зачем Раскольников так настойчиво требует чтения вслух: «Зачем вам? Ведь вы не веруете?..» Однако ж, Раскольников болезненно настойчив и затем «сидел и слушал неподвижно», по существу, историю о возможности своего собственного воскрешения из мёртвых (ведь — «Я себя убил, а не старушонку!»). В каторге он вместе с другими кандальными сотоварищами ходит в церковь во время великого поста, но когда вдруг вышла-случилась какая-то ссора — «все разом напали на него с остервенением» и с обвинениями, что он «безбожник» и его «убить надо» Один каторжник даже бросился на него в решительном исступлении, однако ж, Раскольников «ожидал его спокойно и молча: бровь его не шевельнулась, ни одна черта лица его не дрогнула…» В последнюю секунду конвойный встал между ними и смертоубийства (самоубийства?!) не произошло, не случилось. Да, практически — самоубийства. Раскольников как бы хотел-желал повторить самоубийственный подвиг ранних христиан, добровольно принимавших смерть за веру от рук варваров. В данном случае каторжник-душегуб, по инерции и формально соблюдающий церковные обряды и по привычке, с детства, носящий на шее крест, для Раскольникова, как бы новообращающегося христианина, — в какой-то мере, действительно, варвар. А что процесс обращения (возвращения?) ко Христу в душе Родиона неизбежен и уже начался — это очевидно. Под подушкой его на нарах лежит Евангелие, подаренное ему Соней, по которому она читала ему о воскресении Лазаря (и то самое, стоит добавить, что лежало в каторге под подушкой у самого Достоевского!), мысли о собственном воскресении, о желании жить и веровать — уже не оставляют его…

Раскольников, сожалея на первых порах обитания в остроге, что не решился казнить себя по примеру Свидригайлова, не мог не думать и о том, что ведь не поздно и даже предпочтительнее сделать это в остроге. Тем более — каторжная жизнь, особенно в первый год, была-казалась для него (надо полагать — и для самого Достоевского!) совершенно невыносимой, полной «нестерпимой муки». Тут, конечно, и Соня со своим Евангелием роль сыграли, удержали его от самоубийства, да и гордость-гордыня ещё управляла его сознанием… Но не стоит сбрасывать со счетов и следующее обстоятельство, чрезвычайно поразившее Раскольникова (а в первую очередь — самого Достоевского в его начальные каторжные дни и месяцы): «Он смотрел на каторжных товарищей своих и удивлялся: как тоже все они любили жизнь, как они дорожили ею! Именно ему показалось, что в остроге её ещё более любят и ценят, и более дорожат ею, чем на свободе. Каких страшных мук и истязаний не перенесли иные из них, например, бродяги! Неужели уж столько может для них значить один какой-нибудь луч солнца, дремучий лес, где-нибудь в неведомой глуши холодный ключ, отмеченный ещё с третьего года и о свидании с которым бродяга мечтает, как о свидании с любовницей, видит его во сне, зелёную травку кругом его, поющую птичку в кусте?..»

Окончательное возвращение Раскольникова к христианской вере, отказ от своей «идеи» происходит после апокалиптического сна о «трихинах», заразивших всех людей на земле стремлением к убийству. Спасает Родиона и жертвенная любовь Сони Мармеладовой, последовавшей за ним на каторгу. Во многом она, подаренное ею Евангелие заражают студента-преступника непреодолимой жаждой жизни. Раскольников знает, что «новая жизнь не даром же ему достаётся», что придётся «заплатить за неё великим будущим подвигом…» Мы никогда не узнаем, какой великий подвиг совершил в будущем удержавшийся от самоубийства и воскресший к новой жизни Раскольников, ибо «нового рассказа» о его дальнейшей судьбе, как было намёком обещано автором в финальных строках романа, так и не последовало.

Фамилия главного героя двузначна: с одной стороны, раскол как раздвоение; с другой — раскол как раскольничество. Фамилия эта и глубоко символична: недаром преступление «нигилиста» Раскольникова берёт на себя раскольник Николай Дементьев.


РАСКОЛЬНИКОВА Авдотья Романовна («Преступление и наказание»), 22 года, дочь Пульхерии Александровны Раскольниковой, младшая сестра Родиона Романовича Раскольникова, в финале — жена Дмитрия Прокофьича Разумихина. «Авдотья Романовна была замечательно хороша собою — высокая, удивительно стройная, сильная, самоуверенная, — что высказывалось во всяком жесте её и что, впрочем, нисколько не отнимало у её движений мягкости и грациозности. Лицом она была похожа на брата, но её даже можно было назвать красавицей. Волосы у неё были тёмно-русые, немного светлей, чем у брата; глаза почти чёрные, сверкающие, гордые и в то же время иногда, минутами, необыкновенно добрые. Она была бледна, но не болезненно бледна; лицо её сияло свежестью и здоровьем. Рот у ней был немного мал, нижняя же губка, свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперед, вместе с подбородком, — единственная неправильность в этом прекрасном лице, но придававшая ему особенную характерность и, между прочим, как будто надменность. Выражение лица её всегда было более серьёзное, чем весёлое, вдумчивое; зато как же шла улыбка к этому лицу, как же шёл к ней смех, весёлый, молодой, беззаветный! Понятно, что горячий, откровенный, простоватый, честный, сильный как богатырь и пьяный Разумихин, никогда не видавший ничего подобного, с первого взгляда потерял голову. К тому же случай, как нарочно, в первый раз показал ему Дуню в прекрасный момент любви и радости свидания с братом. Он видел потом, как дрогнула у ней в негодовании нижняя губка в ответ на дерзкие и неблагодарно-жестокие приказания брата, — и не мог устоять…» О характере героини в черновых материалах сказано: «избалованная, сосредоточенная и мечтательная». Мать в письме к сыну о характере его сестры пишет так: «Это девушка твёрдая, благоразумная, терпеливая и великодушная, хотя и с пылким сердцем <…> Дуня, кроме того что девушка умная, — в то же время существо благородное, как ангел…»

Однако ж счастливый брак с Разумихиным — это уже финал романной судьбы Дуни. Перед этим она пережила унизительные домогания помещика Свидригайлова, когда жила в его имении в качестве гувернантки, и агрессивные преследования того же Свидригайлова уже в Петербурге: он даже шантажировал её угрозой выдать полиции преступника брата… Кроме того, Авдотье Романовне, с её-то гордостью, пришлось терпеть какое-то время довольно унизительное положение невесты господина Лужина, на брак с которым она согласилась в первую очередь для спасения брата Родиона от нищеты и бесславия.

В «Эпилоге» сообщается, что Авдотья Романовна с мужем твёрдо решили через три-четыре года, скопив необходимый капитал, перебраться в Сибирь, в город, где отбывает каторгу Родион Раскольников (вероятно — Омск, где отбывал каторгу сам Достоевский) и «всем вместе начать новую жизнь».

В портрете и характере Авдотьи Романовны Раскольниковой отразились в какой-то мере черты А. Я. Панаевой. Кроме того, эта героиня стоит в ряду таких героинь-«мучительниц» Достоевского, как, например, Полина («Игрок»), Аглая Епанчина («Идиот»), Ахмакова («Подросток»), Грушенька («Братья Карамазовы»), при создании образов которых «вспоминал» автор А. П. Суслову.


РАСКОЛЬНИКОВА Пульхерия Александровна («Преступление и наказание»), мать Родиона Романовича и Авдотьи Романовны Раскольниковых. «Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года, лицо её всё ещё сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо моложе своих лет, что бывает почти всегда с женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный, чистый жар сердца до старости. Скажем в скобках, что сохранить всё это есть единственное средство не потерять красоты своей даже в старости. Волосы её уже начинали седеть и редеть, маленькие лучистые морщинки уже давно появились около глаз, щёки впали и высохли от заботы и горя, и всё-таки это лицо было прекрасно. Это был портрет Дунечкинова лица, только двадцать лет спустя, да кроме ещё выражения нижней губки, которая у ней не выдавалась вперёд. Пульхерия Александровна была чувствительна, впрочем не до приторности, робка и уступчива, но до известной черты: она многое могла уступить, на многое могла согласиться, даже из того, что противоречило её убеждению, но всегда была такая черта честности, правил и крайних убеждений, за которую никакие обстоятельства не могли заставить её переступить…»

Накануне своего преступления Родион Раскольников получил от матери подробное письмо с горестными известиями: Дуня со скандалом оставила место гувернантки в доме Свидригайлова, из-за похотливых домоганий последнего, и вынуждена идти замуж за некоего господина Лужина, судя по некоторым простодушным оговоркам Пульхерии Александровны, — подлеца и скопидома. Послание это окончательно подвигло Родиона на свершение своего замысла — убить старуху-процентщицу Алёну Ивановну, дабы не допустить самопожертвования сестры Дуни. На другой день после убийства Родион получает от матери перевод на 35 рублей («из последних денег»), на часть которых Разумихин успевает купить ему более-менее приличную одежду, а остальные тот отдаст семейству Мармеладовых. А вскоре Пульхерия Александровна с дочерью и сами, по велению и желанию Лужина, приезжают в Петербург, и все последние дни перед явкой с повинной Родиона находятся вблизи — и мучая, и поддерживая его.

Катастрофу сына Пульхерия Александровна так до конца и не осознала, не поняла (и понять, судя по всему, не хотела, боялась): она заболела нервной болезнью «вроде помешательства», казалось бы, верила, что Родя её уехал куда-то далеко, «за границу». Она ещё успела благословить Дуню на брак с Разумихиным и вскоре умерла «в жару и бреду». В предсмертном бреду и «вырывались у неё слова, по которым можно было заключить, что она гораздо более подозревала в ужасной судьбе сына».

В имени матери Раскольникова можно усмотреть связь с героиней «Старосветских помещиков» Н. В. Гоголя — Пульхерией Ивановной.


РАТАЗЯЕВ («Бедные люди»), сосед Девушкина, чиновник, у которого «сочинительские вечера» бывают и которого наивный Макар Алексеевич почитает за великого писателя. Больше того, по мнению Девушкина, «Ратазяев прекрасного поведения и потому превосходный писатель, не то что другие писатели…» Кредо этого «сочинителя»: «Что, батюшка, честь, когда нечего есть; деньги, батюшка, деньги главное…» Пародийные краски ярко блистают в этом портрете: «Ратазяев-то смекает, — дока; сам пишет, ух как пишет! Перо такое бойкое и слогу пропасть <…>. Объядение, а не литература!..» Тем и драгоценны простодушные свидетельства Девушкина, что между этими от сердца идущими дифирамбами проскальзывают сведения, рисующие подноготную Ратазяева. Он, доведя Макара Алексеевича до восторга, в полной мере эксплуатирует его в качестве переписчика. Совершенно проясняется уже в панегириках Девушкина материальный интерес, на котором зиждется «творчество» Ратазяева. Более того, как только была затронута тема денег, так и проскочило у Макара Алексеевича драгоценное словцо о Ратазяеве: «Увёртливый, право, такой!..» Ну и, наконец, действительно феноменальная фантазия, а попросту говоря — талант к вранью, раскрывается здесь же. Ведь стоит только представить себе, как он стоял перед Девушкиным и, не моргнув глазом, заявлял, что за тетрадку стишков «пять тысяч дают ему, да он не берёт...» Чтобы составить мнение о творческом лице Ратазяева и об его «таланте» стоит вспомнить лишь небольшой отрывочек из его «Итальянских страстей»:

«Владимир вздрогнул, и страсти бешено заклокотали в нём, и кровь вскипела...

–– Графиня, — вскричал он, — графиня! Знаете ли вы, как ужасна эта страсть, как беспредельно это безумие? Нет, мои мечты меня не обманывали! Я люблю, люблю восторженно, бешено, безумно! Вся кровь твоего мужа не зальёт бешеного, клокочущего восторга души моей! Ничтожные препятствия не остановят взрывающегося, адского огня, бороздящего мою истомлённую грудь. О Зинаида, Зинаида!..

— Владимир!.. — прошептала графиня вне себя, склоняясь к нему на плечо...

— Зинаида! — вскричал восторженный Смельский. Из груди его испарился вздох. Пожар вспыхнул ярким пламенем на алтаре любви и взбороздил грудь несчастных страдальцев.

— Владимир!.. — шептала в упоении графиня. Грудь её вздымалась, щёки её багровели, очи горели...

Новый ужасный брак был совершён!..»

Восторг Макара Алексеевича на этом не остыл. Далее в совершенном восхищении он выписывает Варе Добросёловой ещё и порядочный кусок из исторического опуса Ратазяева «Ермак и Зюлейка», и отрывок из «смехотворного» произведения «Знаете ли вы Ивана Прокофьевича Желтопуза?» В продукции Ратазяева проявляется характернейшая черта подобных строчкогонов — всеядность, отсутствие собственной темы и индивидуального почерка, подражательность и т. п. Здесь спародированы авторы псевдоисторических романов наподобие Ф. В. Булгарина и Н. В. Кукольника, эпигоны Н. В. Гоголя (да, отчасти, и стиль самого Гоголя), представители романтизма первой половины XIX века вроде А. А. Бестужева-Марлинского и других творческих направлений, чуждых Достоевскому. Притом, Ратазяев совсем воспарил над землёй и пишет Бог знает о чём, только не о текущей действительности, и эту черту Достоевский постоянно подчёркивал у подобных героев-сочинителей — Фомы Опискина, Кармазинова и пр.

Во многом сюжетная линия в «Бедных людях», связанная с образом Ратазяева, и позволила В. Г. Белинскому в рецензии на «Петербургский сборник» (ОЗ, 1846, № 3) высказать суждение о Достоевском, которое впоследствии воспринималось и воспринимается многими до сих пор, как крайне парадоксальное: «…преобладающий характер его таланта — юмор. <…> Смешить и глубоко потрясать душу читателя в одно и то же время, заставить его улыбаться сквозь слёзы, — какое умение, какой талант!..»


РЕМНЕВ («Господин Прохарчин»), приятель-собутыльник Зимовейкина, с которым они, судя по всему, пытались ограбить больного Прохарчина и, вероятно, «помогли» ему окончательно умереть.


РЕССЛИХ Гертруда Карловна («Преступление и наказание»), соседка Капернаумова, квартирная хозяйка Аркадия Ивановича Свидригайлова. По характеристике Лужина, Ресслих — «иностранка и сверх того мелкая процентщица, занимающаяся и другими делами». И от Лужина же Пульхерия Александровна и Авдотья Романовна Раскольниковы узнают: «С этою-то Ресслих господин Свидригайлов находился издавна в некоторых весьма близких и таинственных отношениях. У ней жила дальняя родственница, племянница кажется, глухонемая, девочка лет пятнадцати и даже четырнадцати, которую эта Ресслих беспредельно ненавидела и каждым куском попрекала; даже бесчеловечно била. Раз она найдена была на чердаке удавившеюся. Присуждено, что от самоубийства. После обыкновенных процедур тем дело и кончилось, но впоследствии явился, однако, донос, что ребёнок был... жестоко оскорблён Свидригайловым…» Видимо, недаром потом сам Свидригайлов в цинично-откровенном настроении скажет о мадам Ресслих — «старинная и преданнейшая приятельница». Эта «старинная приятельница» нашла Свидригайлову 15-летнюю Девочку-невесту, и Свидригайлов тому же Раскольникову весело поясняет: «А Ресслих эта шельма, я вам скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, жену-то брошу и уеду, а жена ей достанется, она её и пустит в оборот; в нашем слою то есть, да повыше…»

Из квартиры Ресслих Свидригайлов подслушал через стенку исповедь-признание Раскольникова Соне Мармеладовой в своём преступлении, в квартире Ресслих произошла сцена-поединок между Свидригайловым и Дуней Раскольниковой. Примечательно, что последнюю перед самоубийством ночь Свидригайлов не захотел провести в стенах квартиры Ресслих и предпочёл лучше снять номер в грязной гостинице. В черновых материалах эта мадам фигурировала как Рейслер (Рейслерах) — по фамилии кредиторши Достоевского А. И. Рейслер. Прямой «родственницей» мадам Ресслих из «Преступления и наказания» можно считать мадам Бубнову из романа «Униженные и оскорблённые».


РОГОЖИН Парфён Семёнович («Идиот»), один из главных героев романа, купец; сын Семёна Парфёновича и брат Семёна Семёновича Рогожиных. С ним первым познакомился князь Мышкин — в вагоне поезда Петербургско-Варшавской железной дороги, возвращаясь из Швейцарии в Россию. Он «был небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми, маленькими, но огненными глазами. Нос его был широко сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мёртвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом. Он был тепло одет, в широкий, мерлушечий, чёрный, крытый тулуп, и за ночь не зяб…»

Тут же, в вагоне, Рогожин рассказывает князю, Лебедеву и другим случайным попутчикам о своей встрече с Настасьей Филипповной Барашковой, о роковой страсти к ней, о бриллиантовых подвесках за десять тысяч, которые он ей в подарок купил и был за это отцом бит, о недавней смерти отца, оставившего ему миллионное наследство… Встреча с Настасьей Филипповной «ушибла» Рогожина, выбила его из привычной колеи. На всём протяжении романа он находится всё время как бы в исступлении, в горячке, совершает все свои полубезумные поступки в состоянии «аффекта». Он дарит Настасье Филипповне за «секунду блаженства» сто тысяч рублей и вскоре избивает её, он братается с князем Мышкиным и тут же, в припадке ревности, пытается зарезать его, он, в конце концов, убивает Настасью Филипповну и сам заболевает «воспалением в мозгу»… В подготовительных материалах о чувстве Рогожина к Настасье Филипповне сказано: «страстно-непосредственная любовь» (в отличие от «любви из тщеславия» Гани Иволгина и «любви христианской» князя Мышкина). Злобит Парфёна то, что ответного чувства ему никогда не дождаться, и он это понимает-чувствует. Она даже замуж за него соглашается идти, но для неё выход замуж за Рогожина — просто один из вариантов самоубийства. Настасья Филипповна «давно уже перестала дорожить собой» и, по её собственному признанию, «уже тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь…» А теперь — Рогожин. Она ему, уже в другой раз, прямо заявляет: «За тебя как в воду иду…» А Рогожин и сам не очень-то обольщается, исповедуясь князю Мышкину: «Да не было бы меня, она давно бы уж в воду кинулась; верно говорю. Потому и не кидается, что я, может, ещё страшнее воды…»

Ярко характеризует Рогожина и всю семью Рогожиных их фамильный дом: «Дом этот был большой, мрачный, в три этажа, без всякой архитектуры, цвету грязно-зелёного. Некоторые, очень впрочем немногие дома в этом роде, выстроенные в конце прошлого столетия, уцелели именно в этих улицах Петербурга (в котором всё так скоро меняется) почти без перемены. Строены они прочно, с толстыми стенами и с чрезвычайно редкими окнами; в нижнем этаже окна иногда с решётками. Большею частью внизу меняльная лавка. Скопец, заседающий в лавке, нанимает вверху. И снаружи, и внутри, как-то негостеприимно и сухо, всё как будто скрывается и таится, а почему так кажется по одной физиономии дома, — было бы трудно объяснить. Архитектурные сочетания линий имеют, конечно, свою тайну. В этих домах проживают почти исключительно одни торговые. Подойдя к воротам и взглянув на надпись, князь прочел: “Дом потомственного почетного гражданина Рогожина”.

Перестав колебаться, он отворил стеклянную дверь, которая шумно за ним захлопнулась, и стал всходить по парадной лестнице во второй этаж. Лестница была тёмная, каменная, грубого устройства, а стены её окрашены красною краской. Он знал, что Рогожин с матерью и братом занимает весь второй этаж этого скучного дома. Отворивший князю человек провёл его без доклада и вёл долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были “под мрамор”, со штучным, дубовым полом и с мебелью двадцатых годов, грубою и тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз…» Затем князь Мышкин признаётся Парфёну: «— Я твой дом сейчас, подходя, за сто шагов угадал <…> Твой дом имеет физиономию всего вашего семейства и всей вашей рогожинской жизни, а спроси, почему я этак заключил, — ничем объяснить не могу. Бред, конечно. Даже боюсь, что это меня так беспокоит…»

И князь же Мышкин говорит Парфёну (возле портрета его отца): «А мне на мысль пришло, что если бы не было с тобой этой напасти, не приключилась бы эта любовь, так ты, пожалуй, точь-в-точь как твой отец бы стал, да и в весьма скором времени. Засел бы молча один в этом доме с женой, послушною и бессловесною, с редким и строгим словом, ни одному человеку не веря, да и не нуждаясь в этом совсем и только деньги молча и сумрачно наживая. Да много-много, что старые бы книги когда похвалил, да двуперстным сложением заинтересовался, да и то разве к старости...»

Ещё, может быть, точнее и полнее, обрисовала суть Рогожина Настасья Филипповна, и тоже возле портрета его отца (Парфён сам об этом князю рассказывает): «На портрет долго глядела, про покойника расспрашивала. “Ты вот точно такой бы и был”, усмехнулась мне под конец, “у тебя, говорит, Парфён Семёныч, сильные страсти, такие страсти, что ты как раз бы с ними в Сибирь, на каторгу, улетел, если б у тебя тоже ума не было, потому что у тебя большой ум есть” <…>. Ты всё это баловство теперешнее скоро бы и бросил. А так как ты совсем необразованный человек, то и стал бы деньги копить и сел бы, как отец, в этом доме с своими скопцами; пожалуй бы, и сам в их веру под конец перешёл, и уж так бы “ты свои деньги полюбил, что и не два миллиона, а, пожалуй бы, и десять скопил, да на мешках своих с голоду бы и помер, потому у тебя во всем страсть, всё ты до страсти доводишь”…»

Знаменательно, что в доме Рогожиных висит копия с картины Ганса Гольбейна Младшего «Мёртвый Христос». На полотне крупным планом изображён только что снятый с креста Иисус Христос, притом в самой натуралистической, гиперреалистической манере — по преданию, художник рисовал с натуры, а «натурщиком» ему послужил, настоящий труп, как в пишет «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзин, «утопшего жида». Когда это полотно увидел князь Мышкин, он восклицает: «Да от этой картины у иного ещё вера может пропасть!..» И Рогожин спокойно признаётся: «Пропадает и то…» к слову, как свидетельствует А. Г. Достоевская, мысль-восклицание Мышкина — дословное воспроизведение непосредственного впечатления самого Достоевского от картины Гольбейна, когда увидел он её впервые в Базеле.

В «Заключении» сообщается, что Рогожин после выздоровления был судим, осуждён на 15 лет каторги: «выслушал свой приговор сурово, безмолвно и “задумчиво”. Всё огромное состояние его, кроме некоторой, сравнительно говоря, весьма малой доли, истраченной в первоначальном кутеже, перешло к братцу его, Семёну Семёновичу…»

В образе и судьбе Парфёна Рогожина отразились отдельные моменты, связанные с московским купцом В. Ф. Мазуриным, убившем ювелира Калмыкова — подробные отчёты в газете по этому делу публиковались в газетах в конце ноября 1867 г., как раз в то время, когда писатель начал работу над окончательной редакцией романа. Мазурин принадлежал к известной купеческой семье, был потомственным почётным гражданином получил в наследство два миллиона, жил в фамильном доме вместе с матерью, там и зарезал свою жертву… Фамилия Мазурина впрямую упоминается в «Идиоте» — на своих именинах Настасья Филипповна говорит о прочитанных на эту тему газетных сообщениях.


РОГОЖИН Семён Парфёнович («Идиот»), купец-миллионщик, потомственный почётный гражданин, отец Парфёна Семёновича и Семёна Семёновича Рогожиных. За месяц до начала действия романа он умер, оставив сыновьям два с половиной миллиона в наследство. Но тут же, на первых страницах, он ярко рисуется в рассказе-воспоминании Парфёна о том, как родитель чудом не убил его за купленные бриллиантовые подвески для Настасьи Филипповны Барашковой и на коленях вымолил их у неё обратно. О внешности и характеру Рогожина-старшего можно судить по портрету, который видит князь Мышкин в доме Рогожиных: «Один портрет во весь рост привлёк на себя внимание князя: он изображал человека лет пятидесяти, в сюртуке покроя немецкого, но длиннополом, с двумя медалями на шее, с очень редкою и коротенькою седоватою бородкой, со сморщенным и жёлтым лицом, с подозрительным, скрытным и скорбным взглядом…» Тут же из диалога гостя и хозяина выясняется, что отец Рогожина «ходил в церковь», но считал, что «по старой вере правильнее» и «скопцов тоже уважал очень». И вот этот верующий христианин, по меткому выражению Лебедева, не то что за десять тысяч —за «десять целковых» человека «на тот свет сживывал». От родителя, надо думать, Парфён Рогожин унаследовал все свои самые дурные «купецкие» черты характера и наклонности.


РОГОЖИН Семён Семёнович («Идиот»), купец, сын Семёна Парфёновича и брат Парфёна Семёновича Рогожиных. Он сразу ярко характеризуется в рассказе Парфёна Рогожина в вагоне поезда князю Мышкину и Лебедеву: специально не сообщил в Псков брату о смерти отца, надеясь побольше урвать от наследства; с парчового покрова на гробе родителя ночью «кисти литые, золотые, обрезал»… Впоследствии упоминается, что Семён Семёнович вдовец и живёт особняком от брата и матери — во флигеле. В финале романа сообщается, что после суда над Парфёном Рогожиным и отправки его в каторгу всё огромное наследство в два с половиной миллиона перешло к Семёну Семёновичу, «к большому удовольствию сего последнего».


РОСТАНЕВ Егор Ильич («Село Степанчиково и его обитатели»), отставной гусарский полковник, помещик (хозяин Степанчикова); сын генеральши Крахоткиной, пасынок генерала Крахоткина, брат Прасковьи Ильиничны Ростаневой, отец Илюши и Сашеньки Ростаневых, дядя Сергея Александровича, возлюбленный, а затем и муж Настасьи Евграфовны Ежевикиной. Рассказчик Сергей во «Вступлении» сообщает о дяде: «Дядя мой, полковник Егор Ильич Ростанев, выйдя в отставку, переселился в перешедшее к нему по наследству село Степанчиково и зажил в нём так, как будто всю жизнь свою был коренным, не выезжавшим из своих владений помещиком. Есть натуры решительно всем довольные и ко всему привыкающие; такова была именно натура отставного полковника. Трудно было себе представить человека смирнее и на всё согласнее. Если б его вздумали попросить посерьёзнее довезти кого-нибудь версты две на своих плечах, то он бы, может быть, и довёз; он был так добр, что в иной раз готов был решительно всё отдать по первому спросу и поделиться чуть не последней рубашкой с первым желающим. Наружности он был богатырской: высокий и стройный, с белыми, как слоновая кость, зубами, с длинным тёмно-русым усом, с голосом громким, звонким и с откровенным, раскатистым смехом; говорил отрывисто и скороговоркою. От роду ему было в то время лет сорок, и всю жизнь свою, чуть не с шестнадцати лет он пробыл в гусарах. Женился в очень молодых годах, любил свою жену без памяти; но она умерла, оставив в его сердце неизгладимое, благодарное воспоминание. Наконец, получив в наследство село Степанчиково, что увеличило его состояние до шестисот душ, он оставил службу и, как уже сказано было, поселился в деревне вместе с своими детьми: восьмилетним Илюшей (рождение которого стоило жизни его матери) и старшей дочерью Сашенькой, девочкой лет пятнадцати, воспитывавшейся по смерти матери в одном пансионе, в Москве. Но вскоре дом дяди стал похож на Ноев ковчег. Вот как это случилось…»

Дальше и начинается сама история порабощения бывшего гусарского полковника своей матерью вкупе с приживальщиком Фомой Опискиным, который издевался над добряком помещиком, его гостями и слугами, тиранствовал вплоть до того запрещал Егору Ильичу жениться на любимой девушке. Кончилось всё тем, что полковник Ростанев вместе с Настенькой (она совершенно ему под стать) потом до конца жизни Опискина и даже после его смерти считали его своим благодетелем, за то, что он позволил им пожениться.

Егор Ильич Ростанев, безусловно, — самый добрейший герой из всех добрых и бескорыстных героев в мире Достоевского. Это — патологический добряк.


РОСТАНЕВ Илья (Илюша) («Село Степанчиково и его обитатели»), 8-летний сын Егора Ильича Ростанева, младший брат Александры Ростаневой, внук генеральши Крахоткиной, кузен Сергея Александровича. Фома Опискин позавидовал даже этому мальчику и требовал в день его именин и на свою долю поздравлений, а когда (глава «Илюша именинник») день этот наступил, когда «Илюша в праздничной красной рубашечке, с завитыми кудряшками, хорошенький, как ангелочек», желая порадовать папеньку и всё степанчиковское общество, прочёл-продекламировал уморительные стихи Козьмы Пруткова про незадачливого полководца Педро Гомеца, самодур Опискин и вовсе устроил демарш против отца мальчика, который закончился жутким скандалом и кратким изгнанием Фомы из Степанчикова.

В «Заключении» сообщается, что Илюша уже учится в Москве.


РОСТАНЕВА Александра (Сашенька) («Село Степанчиково и его обитатели»), дочь Егора Ильича Ростанева, старшая сестра Илюши Ростанева, внучка генеральши Крахоткиной, кузина Сергея Александровича — «прехорошенькая, черноглазая пятнадцатилетняя девочка». Только эта девочка-подросток в Степанчикове осмеливается открыто бунтовать против тирана Фомы Опискина и заявлять во всеуслышанье невероятное: «— <…> Мы все долго терпели из-за Фомы Фомича, из-за скверного, из-за гадкого вашего Фомы Фомича! Потому что Фома Фомич всех нас погубит, потому что ему то и дело толкуют, что он умница, великодушный, благородный, учёный, смесь всех добродетелей, попурри какое-то, а Фома Фомич, как дурак, всему и поверил! Столько сладких блюд ему нанесли, что другому бы совестно стало, а Фома Фомич скушал все, что перед ним ни поставили, да и ещё просит. Вот вы увидите, всех нас съест, а виноват всему папочка! Гадкий, гадкий Фома Фомич, прямо скажу, никого не боюсь! Он глуп, капризен, замарашка, неблагодарный, жестокосердый, тиран, сплетник, лгунишка... Ах, я бы непременно, непременно, сейчас же прогнала его со двора, а папочка его обожает, а папочка от него без ума! <…> Я папочку защищаю, потому что он сам себя защитить не умеет. Кто он такой, кто он, ваш Фома Фомич, перед папочкою? У папочки хлеб ест да папочку же унижает, неблагодарный! Да я б его разорвала в куски, вашего Фому Фомича! На дуэль бы его вызвала да тут бы и убила из двух пистолетов...» Монолог истинной героини, этакой Жанны д’Арк из Степанчиково!

В «Заключении» сказано: «Сашенька давно уже вышла замуж за одного прекрасного молодого человека…» Добрая дочь полковника Ростанева по праву заслужила такое счастье.


РОСТАНЕВА Прасковья Ильинична («Село Степанчиково и его обитатели»), дочь генеральши Крахоткиной, сестра Егора Ильича Ростанева, тётя Саши, Илюши Ростаневых и Сергея Александровича. Из прошлого этой кроткой женщины рассказчик сообщает вот такой любопытный факт: «Дочь генеральши от первого брака, тётушка моя, Прасковья Ильинична, засидевшаяся в девках и проживавшая постоянно в генеральском доме, — одна из любимейших жертв генерала и необходимая ему во всё время его десятилетнего безножия для беспрерывных услуг, умевшая одна угодить ему своею простоватою и безответною кротостью, — подошла к его постели, проливая горькие слёзы, и хотела было поправить подушку под головою страдальца; но страдалец успел-таки схватить её за волосы и три раза дернуть их, чуть не пенясь от злости…» Это было последнее, что успел сделать в этой жизни генерал Крахоткин, однако ж не последнее мытарство Прасковьи Ильиничны: в доме добряка брата она в полной мере терпит тиранию матери-генеральши, Фомы Опискина, девицы Перепелицыной и прочих нахлебников, коих они с братом же и кормят. Представляя племяннику Сергею заочно всех обитателей Степанчикова, Ростанев говорит о сестре: «Ну, про эту нечего много говорить: простая, добрая; хлопотунья немного, но зато сердце какое! — ты, главное, на сердце смотри — пожилая девушка, но, знаешь, этот чудак Бахчеев, кажется, куры строит, хочет присвататься. Ты, однако, молчи; чур: секрет!..» Увы, ухаживания Бахчеева кончились ничем, в эпилоге сообщается, что Прасковья Ильинична осталась жить после свадьбы брата в Степанчикове: «С ними живет Прасковья Ильинична и угождает им во всем с наслаждением; она же ведёт и хозяйство. Господин Бахчеев сделал ей предложение ещё вскоре после дядюшкиной свадьбы, но она наотрез ему отказала. Заключили из этого, что она пойдёт в монастырь; но и этого не случилось. В натуре Прасковьи Ильиничны есть одно замечательное свойство: совершенно уничтожаться перед теми, кого она полюбила, ежечасно исчезать перед ними, смотреть им в глаза, подчиняться всевозможным их капризам, ходить за ними и служить им. Теперь, по смерти генеральши, своей матери, она считает своею обязанностью не разлучаться с братом и угождать во всём Настеньке…» Надо полагать, жизнь доброй женщины стала намного легче и счастливее — ведь Настенька по доброте ей не уступает.


РУТЕНШПИЦ Крестьян Иванович («Двойник»), «доктор медицины и хирургии» — «весьма здоровый, хотя уже и пожилой человек, одаренный густыми седеющими бровями и бакенбардами, выразительным сверкающим взглядом, которым одним, по-видимому, прогонял все болезни, и, наконец, значительным орденом». Яков Петрович Голядкин был знаком с ним всего неделю, когда зачем-то заехал к нему перед тем, как отправляться незваным гостем на день рождения к Кларе Олсуфьевне Берендеевой. Этот непонятный визит и сбивчивая странная речь Голядкина, судя по всему, заставили Рутеншпица подозревать в новом своём пациенте начавшийся процесс расстройства рассудка. В финале повести доктор, явившийся за Голядкиным, дабы отвезти его в «казённый квартир, с дровами, с лихт [светом] и с прислугой» — то есть в сумасшедший дом, представляется ему чуть ли не дьяволом, увлекающим бедного титулярного советника в ад: «Двери в залу растворились с шумом, и на пороге показался человек, которого один вид оледенил господина Голядкина. Ноги его приросли к земле. Крик замер в его стеснённой груди. Впрочем, господин Голядкин знал всё заранее и давно уже предчувствовал что-то подобное. Незнакомец важно и торжественно приближался к господину Голядкину... Господин Голядкин эту фигуру очень хорошо знал. Он её видел, очень часто видал, ещё сегодня видел... Незнакомец был высокий, плотный человек, в чёрном фраке, с значительным крестом на шее и одарённый густыми, весьма чёрными бакенбардами; недоставало только сигарки во рту для дальнейшего сходства... Зато взгляд незнакомца, как уже сказано было, оледенил ужасом господина Голядкина. С важной и торжественной миной подошёл страшный человек к плачевному герою повести нашей... Герой наш протянул ему руку; незнакомец взял его руку и потащил за собою...»

Немецкая фамилия героя составлена из слов Ruten (прутья, розги) и Spitz (острый, язвительный) — что-то весьма агрессивное, опасное, «наказательное». Прототипом данного персонажа мог послужить ревельский врач Винклер.


<<< Персонажи (П)
Персонажи (С) >>>











© Наседкин Николай Николаевич, 2001


^ Наверх


Написать автору Facebook ВКонтакте Twitter Одноклассники


Рейтинг@Mail.ru