Рецензия на роман «Гуд бай, май...»

«Гуд бай, май…» — это очень личный, почти беззащитный текст, построенный как подробный донжуанский список с авторскими комментариями к каждой главе жизни. Автор сам определяет его шире, чем просто любовные мемуары: «Кроме того, это роман о творчестве, о том, как в книгах аукается пережитое автором». И действительно, на протяжении всего повествования чувствуется, что перед нами не просто воспоминания о женщинах, а размышление о том, как личный опыт превращается в материал, как боль, восторг и разочарование становятся топливом для текста.

Он не пытается написать классический роман с чёткой драматургией — он сознательно выбирает форму реестра, исповеди и одновременно попытки понять: почему почти каждый роман заканчивался разрывом, оставляя «рубцы на сердце и стонущую, не затихающую с годами боль в душе». При этом он постоянно показывает, как эти рубцы потом находят отражение в его книгах — иногда прямо, иногда в виде едва уловимых эхо.

Тон повествования ностальгически-грустный, с заметной примесью самоиронии и неожиданных каламбуров. Иногда это выглядит трогательно, иногда — чуть нарочито. Но главное — здесь нет защитных масок. Автор пишет на пределе откровенности, не стесняясь показывать себя то восторженным, то униженным, то эгоистичным, то по-настоящему страдающим.

Многие сцены запоминаются именно благодаря живой, почти осязаемой детали. Вот, например, момент в массажном салоне: «Я чуть было не кинулся по извечной расейской привычке разуваться в коридоре, но Маша меня удержала… В комнате из мебели имелись только стул, тумбочка с DVD-проигрывателем и в центре — ложе-топчан, застеленный белой простынёй. Окна наполовину зашторены. Мягкий полумрак». Или вот эта картина: «Маша-искусница начала… так низко склоняться над моим бренным телом, что соски её взялись горячить и обжигать мою свежезагоревшую кожу спины». Бытовые мелочи, запах благовоний, смущение, внезапная обнажённость — всё работает на атмосферу.

Есть и совсем другие, почти комические штрихи: «бабушка с мусорным ведром», которая появляется в самый неподходящий момент, или кухонный разговор с фантазийной Джулией: «Ты знаешь, а я ведь вообще не понимаю — живу я или снимаюсь в каком-то непрерывном сериале… Помню, даже напугала Ричарда в “Красотке”, ну, в той сцене, где я ему ширинку расстёгиваю: он, бедный, аж отталкивать меня начал…»

Автор постоянно возвращается к вопросу о закономерностях. Он замечает странные совпадения: «почему подряд практически одна за другой входили в мою жизнь женщины (Лида, Люба I и Маша), каждая ровно на четыре года меня старше и каждая имела к моменту встречи 4-годовалого сынишку?» Или: «по какому такому неведомому закону в один сравнительно короткий период начали появляться одна за другой и подряд в моей судьбе Лены — Лена I, Лена II, Лена III?» Эти наблюдения придают тексту ощущение, что за хаосом встреч и расставаний всё-таки есть какой-то скрытый порядок — или, как он сам говорит, «воля Небес».

Особенно сильно это ощущение усиливается в финале, где автор подводит черту: «Ни от чего я не отрекаюсь, ни о чём теперь не жалею. Я понимаю, я даже убеждён, что от меня самого во всей этой жизненной круговерти зависело мало что — на всё была, как говорится, воля Небес». А затем — горьковатый, почти бравадный каламбурный итог: «зато я в своей жизни сподобился отгалинить Галину, отлидить Лидию, отфаинить Фаину, отлюбить Любовь, отнаталить Наталью, отъеленить Елену, отмаринить Марину, оттатьянить Татьяну и даже отджулить красотку Джулию!..»

Текст длинный, местами затянутый, и повторяющийся рисунок отношений (восторг — страсть — конфликт — боль — новый восторг) к концу начинает утомлять. Философские отступления и особенно каламбуры порой тяжелеют и скатываются в банальность. Эпизод с Джулией Робертс заметно выбивается из общего реалистичного тона — он больше похож на лирическую фантазию или мужскую мечту, чем на часть единой истории.

Тем не менее это именно та книга, которую невозможно читать равнодушно. Она цепляет предельной откровенностью, живыми сценами, ощущением времени (Крым 2010-го, газетные объявления, первые мобильники) и двойной задачей: с одной стороны, честно рассказать о любви и её потерях, с другой — показать, как всё это перетекает в литературу, как пережитое «аукается» в книгах. Это не отшлифованный литературный шедевр, а скорее мощный, шершавый, местами трогательный человеческий документ — исповедь человека, который решил не врать себе и не прятаться.

Для тех, кто любит предельно личную прозу и не боится ностальгической, слегка сентиментальной рефлексии о любви и о том, как она становится сырьём для творчества.

Алексей Улитин.